|
На самом деле главное – что ты там чувствовал.
Олег Векленко
Природа коварна, но не злонамеренна.
Альберт Эйнштейн
(советский перевод)
[Из:]
Часть 1. День
Маршрут разведки начинается у километрового столба.
Андрей меряет уровень на земле – «землю» – и в воздухе – «фон», я записываю номер точки и величины уровней, и бронированная машина разведки круто отворачивает с заброшенной теперь трассы в лес, в смоляную тенистую прохладу. Высунувшись вверх из люка, я высматриваю дорогу получше, изредка сверяясь с лежащей на рации схемой маршрута – грубой, от руки нарисованной (карты местности секретны, и их из штаба выносить не разрешают) – и подаю Коле-водителю отрывистые команды. Мотор мощно урчит, зеленый поролоновый респиратор глушит слова, приходится кричать, наклоняясь внутрь: «Направо», «Налево», «По правой», «По левой», «Возле куста – замер». Коля тормозит, Андрей-дозиметрист спрыгивает, на ходу достает зонд, замеряет фон и землю на точке, я записываю, Андрей, тщательно оббивая песок с сапог о броню, залезает наверх – «Вперед!» – и мы трогаемся.
Замер, еще замер... Уровни возрастают.
Поперек пути – широкая, метров десять, полоса белых косых срубов – вырубленная лесопосадка. «Объедем?» Коля кивает. У нас задние скаты лысые. Если проколемся на ней, то непонятно, как нас потом будут оттуда стаскивать. Да и уровни тут уже приличные...
Я веду по маршруту, Коля правит машиной, Андрей делает замеры – мы работаем, как хорошо отлаженный механизм...
Тишина.
Шорохи.
Шорохи, потрескивание, поскребывание... Шумок нарастает.
И – «Пи-пи-пи...» И – одновременно:
– ААДЙО-ОМ!
И – властно, громко: «Па-па-пам, папапам, папапа-папапам...»
– ...Адйоом...
Звучит торжественная
– ...вертая оота – ад-йоом!..
мелодия
– ...батальон – адйом!..
Гимна
– ...Вторрая рррота – адйооом!..
Союза
– ...льйоон – йоом!..
Советских
– ...адйооом!..
Социалистических
– ...йоом-йом...
Республик.
«Московское время – 6 часов 3 минуты», – похрипывает лагерный динамик.
Подъем.
«Передаем последние известия».
Самый тяжелый момент. Переход из сна – к...
«На Чернобыльской АЭС...»
Открываю глаза – пытаюсь – не могу.
«...образцы самоотверженности и героизма...»
Раздираю-таки щелочку.
«...ликвидация последствий...»
Вижу: своего командира роты. Он лежит на кровати – глаза в потолок. Выражение лица – детское, обиженное. Поднимает руку к тумбочке, потерянно закуривает...
Впереди – целый день...
В офицерской палатке повисают клубы резкого, горького сизого дыма...
«Переходим к другим сообщениям...»
Ротный, выдохнув вторую затяжку, распоряжается: «Старшина, поднимай роту!» И мне: «Командир, вставай!»
«Командир взвода не обязан вставать по общему подъему», – эту мысль из Устава внутренней службы я помню четко.
Ротный пыхтит сигаретой, уставясь в потолок...
Жаль его по-человечески, и ощетиниваться сразу после сна не хочется...
Я, собравшись, решительно сдвигаю одеяло с бушлатом, сажусь. Одним движением достав, натягиваю на себя неприятно холодную, отсыревшую за ночь форму; из-под кровати вылавливаю сапоги, из сапог – портянки... Это ж я дней пять не был в бане – не менял портянок и белья – на себе и постельного...
Испаряется из памяти виденное во сне, помнится только – что-то хорошее, теплое...
Старшина, согнувшись, отстегивает полотнище с привязанным внизу дрыном – «дверь» – и выходит в узкий светлый треугольник. Вслед за ним, не одевая ватника, чтоб быстрее притерпеться к холоду, выхожу и я.
Розовый свет утра лежит на стенках палаток, на посеревшем от росы песке под сапогами, молодит лица людей, с которыми то и дело – «Доброе утро!» – «Привет» – «Привет» – раскланиваемся мы со старшиной.
Пересекаем бесконечные ряды палаток – они тянутся вдаль, упираясь в темно-зеленую полосу леса. Над ней из стылой сиреневатой дымки прорезается раскаленный диск солнца – он перечеркнут ровной фиолетовой ниточкой-тучкой. Красиво...
Перпендикулярно рядам палаток на огромной песчаной плоскости утоптаны дорожки, параллельные полосе леса и друг другу – по ним, как муравьи, движутся туда-сюда люди: у каждой военной части лагеря – а это несколько десятков метров его длины – свой умывальник, своя столовая, своя кухня и – в отдалении – свое отхожее место: обитый толью длинный дощатый сарай с одним-единственным (зато широким, как ворота) темным входом; оттуда появляется чернявый заспанный ефрейтор, почесывает грудь, щурясь на восходящее солнце...
Потом над дощатым желобом умывальника мы промываем глаза скупо капающей ледяной водой.
Холодно. Но уже не так.
Потом направляемся к нашим палаткам.
В нешироком проходе неспешно строятся три шеренги – в бушлатах и фуфайках, пилотках и кепи вперемежку, в руках котелки... Наша рота. Я выступаю на полшага из куцей ниточки офицеров (ротного командира уже нет, по делам мотается) и разворачиваю бухгалтерскую книгу с прошнурованными листами:
– Сегодня... Четвертое – восьмого – восемьдесят шестого... Разведка АЭС. Банников!
– Я! – Мощная фигура Банникова – как Монблан нашего строя.
– Фляум!
– Я! – Из третьего ряда прорезается подвижный работяга Фляум.
– Стрыбак! – Чернявый водитель в упор взглядывает кроткими карими глазами.
– 73-й экипаж. – И дальше, уже не поднимая головы: фамилия – «я», фамилия – «я», фамилия – «я», экипаж номер, фамилия, фамилия – я, экипаж, фамилия...
Тишина.
Я повторяю погромче.
Тишина.
Я, подняв голову, с угрозой произношу в третий раз, высматривая, кого ж из наших разгильдяев нет в строю?
По шеренгам перекатываются какие-то ухмылки.
– Ты чего? – Долетает сбоку шепот замполита – зама командира роты по политико-воспитательной работе. Опять он забрал кого-то рисовать «Боевой листок» или что-то еще? Так вроде ничо не говорил...
Какой это экипаж? Смотрю в журнал: 80-й.
Так это ж я, моя фамилия!
Ошарашенно поднимаю голову – строя нет, он рассыпался на отдельные согнутые хохочущие фигуры – невпопад поворачиваются друг к другу, от смеха чуть не стонут, держась за животы...
И я улыбаюсь сам, и, улыбаясь, жду, когда ж они наконец насмеются вволю... Выдохнули, смахнули слезу, проясненно поднимают взгляд – и снова расплываются в улыбке, сдерживая душащий горло смех.
И так, со вспыхивающими улыбками, рота радиационной разведки дослушивает, кто сегодня работает на АЭС и кто на зараженной технике в парке.
И так же, досмеиваясь и погромыхивая котелками, поворачивается налево и движется на завтрак.
Поутру, глядя на тарелку обильной армейской каши, каждый раз вспоминаешь какую-то брошюру о здоровом образе жизни: «Еда без аппетита – самый медленный вид самоубийства». Желудок спит глубоким сном, и ты пытаешься его разбудить горячим какао на порошковом молоке, но только глотку обжигаешь. И ешь – как агрегат заправляешь перед работой: столько-то белков (их надо побольше, чтоб пораженные клетки быстрее восстанавливались), столько-то жиров, углеводы, вода... Надо есть, иначе часа через три будешь голодный как пес – это уже проверено, и неизвестно еще, как днем сложится... Надо есть.
У выхода, едва прикурив первую за день сигарету, замечаю – вдали мелькнула нужная фигура – бросаюсь за ней. На ходу вытягиваю пачку путевых листов – документов на то, что государственным машинам разрешено – и куда именно разрешено – выехать. Эти путевки надо подписать. И час времени уходит на то, чтобы начальник автослужбы батальона оставил свой автограф «Водитель проинструктирован», подпись, зампотех роты – свой – «Выезд разрешен», подпись, начштаба батальона – «Водитель предупрежден», подпись, врач батальона «Водитель освидетельствован», подпись... Финиш (масса печатей – с обеих сторон – на каждой путевке – из пачки...) – в штабе батальона.
Напоследок – в свою палатку; песчано-зеленый рулон свернутого ватника – поверх полевой сумки, под руку – и к парку.
Того, что называется техническим парком, не видно – множество машин в несколько рядов заполонили все пространство перед ним, все нацелены в одну сторону – к выезду на трассу. Мощно выделяются несколько грязно-зеленых бронеколонн. По номерам – крупным, белой краской на боках – узнаю нашу. Ротный уже заканчивает проверять личный состав, построенный поэкипажно, – под их взглядами я убыстряю шаги, энергичней отмахивая рукой с подписанными путевыми листами.
Мы уже опаздываем, а лейтенант с КПП, как назло, не спеша, уютно рассевшись за своим раскладным столиком, регистрирует в своей бухгалтерской книге наши путевки и – наконец-то! – командует дневальному: «Открывай!»
В этот утренний час по трассе на Чернобыль техника движется густым потоком – не встромишься. И приходится дневальному не только отвязать веревочку – жердина-шлагбаум задирается вверх, противовес на другом ее конце вниз, выезд открыт – но и выйти на шоссе, толстым кленовым обрубком с кольцами неснятой коры – «жезлом» – рассечь этот поток.
За последней проскочившей машиной образовывается пустота, и в нее рывками всасывается наша колонна.
Сидя наверху, «на броне» своей машины номер 80, я неотрывно смотрю назад – жду, пока к нам подтянется вся колонна.
При подъеме на трассу задирая нос, сбоку похожие на плоскодонные катера на колесах, с бугром башни наверху – наши броники (то есть бронированные разведывательные дозорные машины, сокращенно – БРДМы) один за другим вываливаются на шоссе. Несколько рыскающих движений – встречные машины шарахаются к обочине – и очередной броник устремляется по чистой полосе за нами...
Все собрались.
«Коля, поехали», – говорю водителю через люк. Залезаю внутрь, укладываю на ребристое железо колин бушлат, ложусь и, накрывшись своим, дремлю, открывая глаза, когда внешняя сила двигает меня под стенку – то под одну, то под другую – на поворотах... И тогда вижу из полумрака два ярких серпа полуоткрытых люков, выгорающую голубизну неба в квадратиках припыленных окон, затылок Коли и профиль нового дозиметриста Андрея – оба вовсю грызут яблоки, только огрызки в люки летят. Вчера мы со старым нашим дозиметристом, тоже Колей, были на дозконтроле живых сел, яблоки – оттуда... Хороший был экипаж – два Коли и я... Прямо передо мной – уходящий вверх, выкрашенный белым купол башни с зачехленным прицелом... Два левых поворота подряд, ухабы... Стоянка. Околица экс-населенного пункта Чернобыль.
Просыпаюсь окончательно; наверху, присев на башню, закуриваю, пока осядет пыль от проехавшей колонны – одни БРДМы, неуклюже пятясь, разворачиваются, другие, чуть помедлив, сходу втыкаются в пустоты – и перехожу в броник ротного, ехать с ним в Чернобыль – за заданием.
...Замер, еще замер...
Мы работаем, как хорошо отлаженный механизм: я веду по маршруту, Коля правит машиной, Андрей спрыгивает и, – постояв над точкой с полминуты, держа зонд на высоте своего пояса – кричит фон, опускает зонд, неотрывно глядя на шкалу прибора, выкрикивает землю – мы работаем, стараясь не схватить лишнего... Уровни все возрастают, Андрей все быстрее бегает к точке и назад, мы настораживаемся и чутко чувствуем работу друг друга и мотора. Андрей тянет, делает замер раза в полтора дольше, чем надо, – не доверяет себе, ждет, чтоб взлетающая по шкале стрелка не только, плавно затормозясь, остановилась, но еще и постояла какое-то время – для гарантии. А я, бездействуя, в это время осматриваюсь по сторонам – когда-нибудь да пригодится...
Стрелку зашкаливает. Щелк! – Андрей переключает на больший поддиапазон...
Слева – стена леса, справа – полотно железной дороги. Между ними – бетонная дорожка для пешеходов. Мы едем прямо по ней, бетонная узкая лента скользит под днище броника. Дорожка начинает заворачивать вправо, поднимается и пересекает рельсы – а мы по-прежнему держим прямо.
Андрей кричит уровень. Он чуть меньше. Похоже, максимум мы уже прошли...
Ч-черт! Слева ров – широченный рвище! – подходит почти вплотную к железной дороге. Свежевырыто. Осталась только узкая полоса... И, как назло, у самого заезда на нее – с другой стороны, справа, под насыпью – большая бетонная чушка.
«Не пройдем», – решаем мы с Колей одновременно. Андрей уже сбегал за насыпь – там то же самое: узкая нетронутая полоса под насыпью, и ров тянется дальше.
Не пройдем. Теперь нужно сдавать назад, как-то развернуться между лесом и железной дорогой – и как раз это будет на максимальном уровне! – и снова объезжать вокруг АЭС весь маршрут...
... чтоб попасть на ту сторону – к песчаной куче.
Из-за нескольких метров!
И вроде следы от машины на перешейке есть. Проезжали?..
Вылезаю на броню, прошагиваю по ней, спрыгиваю с носа и иду на перешеек. По ширине-то мы проходим... Если б только не эта бетонная чушка справа под насыпью – сужает заезд; а слева – обрыв... Грунт выдержит? Подхожу, осматриваю. Край на удивление прочен: монолитная, нетронутая глина. Подпрыгиваю несколько раз – не осыпается. А ближе к другому концу перешейка – обрыв подперт сброшенными вниз бетонными балками, на их торцах еще одна лежит плашмя – устойчиво и как раз вровень с землей. Если машину поведет, можно будет выскочить по ней. «Коль, а ну глянь...» Коля обходит перешеек, подпрыгивает на краю и, ничего не говоря, идет к машине. Андрей уже наверху – на таких уровнях приятно иметь броню под задницей. «Слезай. Коля, закрой люки». На всякий случай. Даже когда наши броники переворачивались – люди в них не бились, главное – чтоб люки были закрыты.
Машина со скрежетом сдвигается с места – Коля включает передний мост – громадой надвигается над трехметровым обрывом – какого черта мы сюда поперлись?! – и тут под левым задним колесом глина не выдерживает, скалывается, машину кренит в обрыв, Коля газует, броник лихорадочно гребется всеми четырьмя колесами и, разворачиваясь и кренясь, начинает медленно съезжать кормой... Я срываю респиратор: «Харрош! Харрош! Стой!», мотор глохнет, и броник, как раненая собака, стихает, прижав брюхо к земле, с отвисшим надо рвом колесом...
Мы смотрим друг другу в лицо – за несколько сот метров от нас, там, откуда тянется ров – чернеет пролом 4-го энергоблока.
В о т э т о м ы в л и п л и.
ДАЛЕЕ >>>
|
